Бласко де Рамирес даже и не пытался втиснуться туда со своим кораблем: он бросил якоря у правого берега канала и «Санта Крус» остановился почти сразу, как только спустили паруса, заторможенный легким течением реки и начинавшегося отлива; потом чуть-чуть подался — насколько позволяла короткая якорная цепь — и наконец застыл неподвижно в добрых пятистах ярдах от скопища ранее прибывших каравелл.

Счастливо справившись с этим последним маневром, командор велел старшему помощнику убрать паруса, а сам уже собрался удалиться в свою каюту на корме, чтобы переодеться и отправиться к адмиралу, когда второй раз за вечер заметил за кормой накренившуюся под свежим ветром двухпалубную каравеллу из личной эскадры герцога Медина — Сидония. На этот раз, однако, «любезный дурень» — как мысленно называл он её капитана — летел под всеми парусами прямо на лес мачт у главной пристани.

— Он с ума сошел! — во весь голос закричал де Рамирес. Он же влетит в самую средину этой свалки!

И в самом деле, могло показаться, что весь экипаж каравеллы сошел с ума. В темноте были видны несколько полунагих фигур, метавшихся вдоль бортов с зажженными факелами, за рулем стоял какой-то рослый гигант и орал во всю глотку, их подгоняя, а сразу за кормой подпрыгивала на коротком буксире небольшая шлюпка, черпая воду, хлеставшую из-под руля.

Тут у основания передней мачты этого черного призрака вспыхнуло пламя, метнулось на фок, взобралось выше, охватило марсарею, лизнуло натянутое полотно верхних парусов. И тут же оранжевый столб огня взметнулся над форштевнем; громовой раскат раскатился вокруг и крыша носовой надстройки взлетела в воздух, сорванная мощным взрывом.

Вопль ужаса разнесся над главной пристанью Кале и смолк, словно у людей перехватило дыхание.