- Ты же не помнишь, как жили в старину.

- Я слышал от тех, кто помнит. И сам старался так жить. Человек не создан для работы.

- Это верно. Посмотри, какое у них от этого тело.

- Да. Черное. И горькое на вкус.

- Ты разве ел?

- Один раз ел. Я тогда был молод и вкус у меня был неприхотливый. Теперь бы ни за что не стал.

- Да. Теперь их не едят. Невыгодно.

- Невкусное у них мясо. Горькое. Мне не нравится.

- Да и невыгодно их есть, когда белые дают за них лошадей.

Они вошли в улочку. Жалкие немые игрушки - фетиши из дерева, тряпок и перьев - валялись в пыли у побуревших порогов среди обглоданных костей и осколков сделанных из тыквы мисок. Ни шороха в лачугах, ни единого лица в дверях. Так было со вчерашнего дня, с тех самых пор, как умер Иссетиббеха. Но индейцы уже и сами знали, что тут найдут.

Они подошли к лачуге побольше размером, стоявшей в середине поселка. Здесь в определенные дни лунного месяца собирались негры и совершали первую часть обрядов, а с наступлением темноты переходили на реку, где держали свои большие барабаны. В этой комнате хранились разные мелкие принадлежности; магические украшения и записи обрядов - деревянные дощечки с нарисованными красной глиной символическими знаками. В середине комнаты под отверстием в крыше был очаг с остатками золы и подвешенный над ним железный котел. Ставни на окнах были закрыты, и в первую минуту после яростного солнечного света индейцы ничего не могли различить - только какое-то движение и тень, где поблескивали белки глаз: казалось, в комнате полным-полно негров. Оба индейца остановились на пороге.

- Ну вот, - сказал Три Корзины. - Я же говорю, что это неправильно.

- Не нравится мне здесь, - сказал другой.

- Запах, да? Это оттого, что они боятся. Они пахнут не так, как мы.

- Уйдем отсюда.

- Ты тоже боишься. Я это чую по запаху.