Стало тепло, и на рану, на засохшую кровь налетели мухи, и он, прихрамывая, махая хвостом, побежал от них в ельник. На болоте за ним поднялась туча комаров, и он побежал еще быстрее. Каждый шаг отдавал болью, непривычной и пугающей.
В ельник он ворвался с разгона, плотная стена смолистых ветвей пропустила его и укрыла в сырой душистой темноте. Бык двигался через миллионы легких, успокаивающих уколов, сквозь живую массу еловых лап, и они оглаживали скользкой прохладой его бока, грудь, брюхо, как будто он погружался в их толщу, а не входил, будто заныривал в эту смолистую глубину.
Шел он к тому месту, где пролежал прошлую ночь. Мухи и комары тут не мучали его, а клещей он не чувствовал, хоть и много их было в ельнике. Он набрался клещей еще вчера, когда нашел этот ельник и бродил по нему, испуганный и дрожащий после погони и выстрела. Вчераш-ние уже разбухли, темными катышками они скопились в пахах и на брюхе, за ушами; они напива-лись и потом отваливались, а с ветвей сыпались другие, мелкие и плоские - голодные. Но в ельнике было тихо и прохладно, и холодный мох утишал боль от раны. И пусто было. Только однажды большой стаей прокатились по нему синицы; попискивая, сновали они по веткам, а потом и синиц не стало.
Если бы он мог посмотреть вверх, то в разрыве меж ветвей, наверху, где вершины елей отстоят друг от друга достаточно далеко, чтобы можно было увидеть небо, он увидел бы легкие клочья облаков, растворяющиеся в голубизне, и белого луня под ними. Но бык не смотрел вверх, он лежал во мху и старался лежать так, чтобы холодный сочащийся мох касался раны и заглушал боль.
Проснулся Холодов оттого, что кто-то стоял над ним. Он испуганно сел, слепящие лучи ударили в глаза, и он зажмурился.