Был среди старушек слух, что сие чудо – невесть откуда взявшаяся икона – была ниспослана нашей бедной церкви самой матерью Иисуса

Христа. Кто-то вспомнил, что в те дни была снежная буря с грозой… такое случается неспроста…

Сын умел играть на гармошке и на гитаре, забавно пел частушки, пропуская – мыча – скабрезные строки, ловок был в стрельбе, но телом крупноват, не в отца и мать, и Валентин Петрович страшно боялся, что его на черной войне пристрелят. Но, к счастью, кавказская пуля его миновала. Сашка прислал два письма. В первом: доехал, тут тепло, дивный край, как писали поэты XIX века. Кипарисы и виноград. И мелкие речушки с форелью. Письмо веселое, правда, сбоку приписал страшноватый стишок:

Здесь все одно: июнь, апрель…

Лишь только спирт: буль-буль…

Дома пятнисты, как форель,

От бестолковых пуль.

А второе письмо отослал, видимо, перед самой отправкой домой (их передержали месяц, вот письмо и пришло): трусы мы, папа… дерьмо… подставили целую группу… практически мы повинны в ее уничтожении… приеду – расскажу. Странно, что такое откровенное послание дошло, где же цензура? Впрочем, нынче бардак. И вот ждал отец сына, ждал, а группа сиречьского ОМОНа приехала без него. Оркестр отыграл, все из вагона вышли, а его нет. Валентин Петрович пробежал по вагону: может, с девкой какой базарит? Но нету его, нет нигде. Бросился к старшему. Щекастый майор с белой слизью в уголках рта, делая вид, что дым сигареты ему ест глаза, отворачиваясь, пробормотал, что парень выпал из вагона. Что заметили поздно, поезд не остановили.

Как выпал? Он не пил. Как?! Значит, помогли выпасть?..

Наверное, боялись, что правду расскажет дома про них, горе-героев.