Тут болтливый портной, потративший на свой рассказ немало драгоценного времени, принялся с удвоенной быстротой наверстывать упущенное, помогая своей игле движениями плеч и головы. А деревенский парень, переполненный всем, что ему довелось услышать, устремил взор на невольничье судно. На некоторое время воцарилось молчание; нарушил его портной: сделав последний стежок, он оборвал нитку, отбросил все, что было у него в руках, поднял очки на лоб и произнес:

— А знаешь ли, Парди, насчет этого судна мне пришли в голову довольно странные мысли и подозрения. Говорят, это работорговец зашел сюда за дровами и водой, но вот прошла уже целая неделя, а я что-то не замечал чтобы на борт подняли хоть одну жердь подлиннее и потолще весла, и готов поручиться, что на каждую каплю воды, которая на него попадала, приходилось десять капель ямайского рома. К тому же, ты сам видишь, он стал на якорь в таком положении, что из всех пушек береговой батареи в него может попасть только одна. А ведь будь это настоящее мирное торговое судно, оно бы постаралось стать так, чтобы оказаться под прикрытием всех орудий батареи на случай, если в порт зайдет какой-нибудь заблудший пират.

— Ну и зоркий же у вас глаз, сосед! — воскликнул изумленный фермер. — Вот я бы ничего не заметил, стань корабль хоть у самого острова, где расположена батарея.

— Опытность да привычка, Пардон, — вот что делает нас настоящими людьми. Как же мне не понимать насчет батарей, если я пережил столько войн! Да ведь я даже целую неделю прослужил в этом самом форте, когда прошел слух, что французы выслали свои крейсеры из Луисбурга вдоль побережья. Я тогда стоял часовым вон у того орудия и раз двадцать направлял пушку на цель, чтобы убедиться, куда попадет ядро, если, не дай бог, придется стрелять боевыми.