Когда солнце взошло, море от его первых лучей превратилось в тяжелое литое золото; небо было темно-синим, а воздух, нежно-ароматный, был удивительно прозрачен. Впереди нас линия бурунов преграждала дорогу к тихой речке, которая сонно текла между двумя полосками земли и вливалась в беспокойное море. На север от реки лежал, казавшийся беспредельным, громадный солончак; небольшие лужи блестели сквозь густой ряд произраставших здесь злаков; к югу виднелась густая чаща громадных деревьев, кустарников, ползучих растений, обвитых чахлым волосистым мхом, что придавало большим деревьям вид очень старых, с седыми бородами людей, осужденных стоять на берегу угрюмой реки.

Все это ярко обозначилось перед нами, когда мы приблизились к линии волн, пенившихся при впадении реки в океан.

После непродолжительного маневрирования мы нашли широкий и спокойный проход. Капитан боялся, что он будет недостаточно глубок для «Тринити». Под прозрачной водой легко можно было различить острые, подобные клыкам, жесткие выступы скал. Но мы спокойно вошли в тихие воды реки — реки Май, как назвали мы ее, так как это произошло в первый день мая.

Мы прошли около полумили по этой тихо текущей между пустынным солончаком и таинственным молчаливым лесом реке, пока нашли подходящее место для высадки. Шлюпки причалили к берегу, и матросы, по указанию капитана Рибо, выгрузили и установили каменный столб в лесу, на небольшой прогалине. Солнечные ,лучи, пробиваясь сквозь темную листву деревьев, залили открытое место, где мы стояли, и, ярко отражаясь на полированной стали кирас и шлемов, осветили напряженные лица нашей команды. Все мы серьезно и сосредоточенно слушали капитана Рибо, который объявил это место собственностью французского короля. Один только Мишель Берр с насмешливой улыбкой на толстых губах, подобно уличному шуту, смотрел в упор на меня.