Придя в себя, он уже не находил больше сил вернуться в опохабленную мастерскую.

Вот тогда впервые и остался Епифанцев зимовать в Клепнёве. Один. Топил печку, варил в чугунке картошку в мундире, сидел над лункой на Санькином ручье, дергая жадных и голодных окунишек. А весной — следил, как набухает и темнеет лед на Волге, как отогревается земля, сам незаметно отогревался…

В первых ростках свежей травы, в клейких березовых почках, в гортанных криках грачей, вернувшихся в свои гнезда, во всем была независимая от человеческого горя свежесть и сила.

Небольшой пенсии Епифанцеву хватало на краски и хлеб — именно в такой последовательности! — картины порой покупали, особенно после того, как во Франции вышла о нем неожиданная и богатая монография.

Иногда вечерами он, надев очки, словно бы тайком от самого себя пролистывал свою собственную жизнь, качал головой и улыбался…

…Образцом Художника — именно так, только с большой буквы он даже мысленно называл свой идеал — был для него Иванов.

На свидание, вернее — на поклонение к ивановскому «Явлению Христа народу» он отправлялся неукоснительно каждый год, в одно и то же время, в марте, когда воздух над московскими двориками становился влажным, солнечным и бесконечным. Его, как перелетную птицу, тянуло на простор, к работе, он садился в «Красную стрелу» и утром был уже в Русском музее в Ленинграде. Он надевал свой лучший костюм и белую сорочку с галстуком, как на официальные церемонии, и брал с собой складной брезентовый стульчик — из тех хлипких и неудобных сооружений, которыми, за неимением лучших, пользовались туристы и рыболовы — и проводил в зале, стоя и сидя перед разными холстами, несколько часов.