Кому были интересны надуманные и легковесные коллизии оперетты, когда перед глазами разыгрывалась настоящая драма! Еще в первом акте, когда во время выходной арии Жужа впервые заметила своего коварного возлюбленного, у нее на мгновение сорвался голос, после чего в зале возникла напряженная тишина. Все ожидали чего-то ужасного или необычного, о чем будет так приятно рассказывать в светских салонах уверенным тоном очевидца. Один из газетчиков даже привстал со своего места, готовясь бежать в редакцию и уже заранее радуясь своей удаче. Однако в тот раз все обошлось – усилием воли примадонна взяла себя в руки и продолжала петь. Но с этого момента в театре воцарилась предгрозовая атмосфера, и, даже несмотря на то что второй акт прошел достаточно заурядно, все с нетерпением ждали финала.

Князь Штритроттер, чувствуя на себе взгляды всего зала, вел себя с обычной надменностью: подчеркнуто ухаживал за своей невестой и довольно равнодушно поглядывал на сцену. А фрейлейн Форкаи в тот вечер была необыкновенно хороша собой – смуглая кожа, гневный румянец, огненные глаза, упоительно-сочные губы и длинные, разметанные, черные как смоль волосы. Муки ревности придавали ей особую привлекательность, и не один офицер облизывал пересохшие губы при мысли о том, как было бы чудно заняться утешением этой брошенной красавицы.

Незадолго до конца третьего акта, после исполнения бурного венгерского чардаша, примадонна приблизилась к краю сцены и вдруг замерла, не сводя напряженного взгляда со своего бывшего возлюбленного. Она не раскланивалась, не улыбалась, а, тяжело дыша, просто стояла и смотрела на Штритроттера, в то время как зал аплодировал, а наиболее восторженные поклонники, привстав со своих мест, кричали «браво»… Сам князь пытался делать вид, что ничего не замечает. Натянуто улыбаясь, он наклонился к маленькому ушку графини, которая глядела на свою несчастную соперницу с выражением торжествующей ненависти.