Звуки благоприобретенного в забытой уже жизни языка внезапно открыли какой-то клапан в перепутанных мозговых извилинах бывшего товарища Музона. Взявшись обеими руками за железную раму двери и приблизив лицо с поломанными зубами к сетке, он вдруг заговорил: Мчаца тючи, вьюца тючи, невидимкою люна освещает снег летючий, мютно ньебо, ночь мютна...

Не веря своим ушам, Вячеслав Михайлович отшатнулся. Тот же, вытаращив глаза и водя над головой скрюченной рукой, продолжал: мчаца бьесы рой за роем в беспредельной вишинэ, визгом жялобным и воем надривая серцэ мнье.

-- Братан, -- остановил чтеца-декламатора Вячеслав Михайлович. -- Ты давай бросай про бесов. Ты лучше выпусти меня из этой мышеловки. А то ведь замерзну на хрен. Холод-то собачий, а я, гляди, в одном пиджачке. Ну, давай, родной, иди, иди. Позови кого-то, как там по-вашему -- копа, что ли.

-- Копа? -- шизоид раздумчиво почесал затылок.

-- Ну, да -- копа, -- занервничал Вячеслав Михайлович.

-- Да не бойся, не тронет он тебя. Скажешь: человек в беду попал, надо выручить. Ну, чего тебе еще надо?

-- Дрюг, а пятерку не одолжишь до стипендии, а? -- спросил по старой памяти доминиканец.

-- На, родной, на, -- трясущимися руками Вячеслав Михайлович достал бумажник и, поскольку других купюр не было, дал двадцатку.

-- Спасибо, дрюг, -- сказал бывший товарищ Музон и пошел, покачиваясь, за подмогой. О своей миссии несостоявшийся педагог вспомнил уже после того, как купил себе пару пакетиков своего лекарства от всех скорбей. Где-то этак через часик. В это время он переходил Бликер и увидел, как двое полицейских, заламывая руки женщине в шубе, пытались пригнуть ее к капоту патрульной машины.