Не потому, что она мешала Вэллери воздавать дань давнишним привязанностям — музыке и литературе (он был большим знатоком по этой части); не потому даже, что она постоянно оскорбляла его эстетические чувства, его представления о справедливости и целесообразности. Он ненавидел ее потому, что был глубоко набожен; потому, что ему больно было видеть, как люди превращаются в лютых зверей; потому, что он считал жизнь тяжким бременем и без тех страданий и лишений, которые приносит с собой война; но главным образом потому, что он ясно представлял всю нелепость и бессмысленность войны, этого порождения воспаленного безумием мозга, войны, которая ничего не решает, ничего не доказывает, кроме древней, как мир, истины, что господь Бог всегда на стороне более многочисленных легионов.

Но существуют вещи, которые волей-неволей нужно делать. Вэллери было совершенно ясно, что война эта — и его война. Поэтому-то он снова пошел служить на флот. По мере того, как шли тяжкие годы войны, он старел, худел, становился все добрее и терпимее к людям, которых он все больше понимал.

Таких, как Вэллери, не сыскать было среди других командиров кораблей британского флота, да и вообще среди смертных.

Никто на свете не мог сравниться с Ричардом Вэллери своим великодушием, своим смирением. Но подобная мысль никогда не приходила ему в голову, что доказывало величие этого прекрасного человека.

Он вздохнул. В эту минуту его заботило одно — что сказать Ральстону. Но тот заговорил первым.

— Не беспокойтесь, сэр. — Голос юноши звучал монотонно и спокойно, лицо его было неподвижно. — Я все знаю. Командир минно-торпедной части меня оповестил.

— Слова бесполезны, Ральстон, — откашлялся Вэллери. — И совершенно излишни. Ваш младший брат… и ваша семья. Их больше нет. Мне очень жаль, мой мальчик, ужасно жаль. — Он взглянул в бесстрастное лицо молодого моряка и невольно усмехнулся. — Или вы полагаете, что все это — одни слова? Некая формальность, так сказать, официальное соболезнование?