- Дурила, - презирал его Шкиранда, оттопырив нижнюю губу, к которой прилипла крошка колбасы. - Лучше России нет страны! На западе людей не осталось, одни манекены. В башке шампунь, в душе пенопласт. Русский человек хреново живет, зато с Богом в душе. Мы под воду уходим, а видим небо. Сходи к отцу Михаилу, он тебе, дуриле, расскажет. Кто-то говорит, - подводный крейсер "Москва", а он нашу лодку монастырем Пресвятой Богородицы называет.
- Да ходил я к нему, козлу, надеялся душу открыть! Он мне свою толстую немытую руку сует под поцелуй: "Кайся, мой сын, исповедуйся!" Да какой я ему сын, а он мне отец! Хитрый козел! Я его знал, когда он мичманом Мишкой был, с зам по тылу водку жрал. А теперь, вишь, - Отец Михаил! Хорошо устроился. Мы под воду околевать идем, а он за нас молебен служит и церковный кагор сосет! Вот и весь монастырь!
Нинель поднялась со стула. Покачивая бедрами, сняла с себя лакированный поясок. Захлестнула за шею Вертицкого, потянула к себе. Вертицкий крутил макушкой, пламенел разгоряченными оттопыренными ушами. Упираясь, шел за ней, а она вела его как козлика на поводке, пятилась, краснела маком в губах. Они скрылись в прихожей, и было слышно, как стукнула дверь, ведущая на кухню. Шкиранда и Плужников остались вдвоем под жестоким светом обнаженной электрической лампы.
- А ты что весь вечер молчишь? - Шкиранда, лишившись спорщика, еще весь негодуя, обратил на Плужникова свое раздражение. - Не выпьешь, слова не скажешь. Чуда какого ждешь?
- Чудо должно случиться, - тихо отозвался Плужников, боясь утратить странную и сладкую отчужденность.
- Война - вот чудо! - обрадовался Шкиранда, зацепив злой мыслью случайно услышанное слово.