Симон проводил свояченицу до самого моста. По дороге они перемолвились лишь несколькими словами о погоде, о полевых работах, вновь повторяя то, о чем уже беседовали в усадьбе. Симон пожелал ей спокойной ночи, потом вдруг спросил:
– Ты не знаешь, Кристин, чем я обидел Гэуте? За что твой сын сердится на меня?
– Разве он сердится? – удивленно спросила она.
– Неужто ты не заметила? Он сторонится меня. А когда я заговариваю с ним, отвечает нехотя, сквозь зубы…
Кристин покачала головой. Нет, она ничего не заметила.
– Разве что ты как-нибудь пошутил, а он обиделся на твои слова. Ведь он еще ребенок…
По ее голосу Симон понял, что она улыбается. Тогда он тоже усмехнулся:
– Что-то я не припомню такой шутки…
Он еще раз пожелал ей спокойной ночи и повернул к дому.
В Йорюндгорде все уже стихло. В горнице было темно, угли в печи едва тлели. Бьёргюльф лежал в кровати, но не спал; он объяснил матери, что отец и братья ушли уже довольно давно.
В супружеской постели спал Мюнан. Мать легла рядом и обняла его.
…Нелегко ей заговорить об этом с Эрлендом. Но неужто он сам не может взять в толк, что нельзя уводить с собой старших сыновей и гонять с ними по лесу в самый разгар страды…
Конечно, она никогда не ждала, что Эрленд сам пойдет за плугом: он не провел бы толком и одной борозды. Да и Ульву вряд ли пришлось бы по вкусу, если б Эрленд вдруг вздумал вмешиваться в дела хозяйства. Но сыновья ее не могут вести такую жизнь, какую мог вести в отроческие годы их отец: учиться владеть оружием, ходить на зверя, скакать на лошадях или часами просиживать за шахматами со священником, которому надлежит втолковать рыцарским сыновьям начатки латинской и прочей книжной премудрости да научить их петь и играть на струнных инструментах.