— Вы готовы, брат Лукас? — спросил брат Сильва.

Пламя скупо освещало его лицо — безбородое, встревоженное, неуверенное. Я колебался всего одно мгновение, прежде чем утвердительно кивнуть.

Комната, в которой мы оказались, была совершенно голой, если не считать деревянного креста на дальней стене. Сквозь крошечное окошко пробивался лунный свет, придававший келье странный, жутковатый облик. В полоске лунного света лежал кусок черствого хлеба, по которому сновали тараканы. Потом в глубине кельи, в густой тени, кто-то зашевелился.

Сгорбившись, там сидел на соломе человек. Как только я переступил порог, в нос мне ударил нестерпимый запах экскрементов и пота; я вытащил из рясы платок и прикрыл им нос и рот. Потом подошел к сидевшему на соломенной подстилке, чтобы взглянуть на него вблизи. Одна его рука была прикована цепью к вбитому в стену железному кольцу. Грязные лохмотья едва прикрывали истощенное тело, темно-каштановые волосы свисали длинными спутанными прядями, точно так же была спутана борода.

На меня безучастно уставились голубые глаза.

Да, он сильно изменился, и все-таки я его узнал.

— Он не произнес ни слова с тех пор, как появился здесь, — сказал брат Сильва. — Иногда во сне он что-то бормочет, но что именно — невозможно разобрать. Многие монахи считают, что он говорит на тайном дьявольском наречии, и боятся злых чар.

Я тоже боялся чар. Боялся демонов, завладевших Франциско, боялся ужасающей силы дьявола, способной сломить даже такого человека, как он. Мне очень захотелось убежать. Тогда я сжал крест, висевший у меня на груди, и попытался унять панический страх, поднимавшийся из глубин моей души.

«Помни, кто ты. Помни о своей миссии. Помни, какое положение ты занимаешь».

Я сделал два шага в темноту и дотронулся до похожего на привидение человека. Положил руку на его висок, медленно провел пальцами по щеке, почти до подбородка. Отняв руку, я обнаружил, что пальцы мои вымазаны грязью и слизью.