— Ты босиком ходил?

— Прошлым летом ходил, — старательно припомнил Панюков. — Все то лето жарко было… Зимой не ходил, и весною не ходил, и сейчас не хожу.

— Прошлым летом ходил… — повторил фельдшер с угрозой. — Ты в хлев к своей корове босиком ходил?

— В хлев не ходил, не помню. Я возле дома босиком ходил и по дороге…

— Ты в район ездил? В пытавинскую баню ходил, или ты дома моешься?

— В пытавинскую не ходил и в городскую не ходил, — медленно ответил Панюков, боясь забыть и пропустить что-нибудь важное. — И дома у меня давно нет бани: печка там, зараза, развалилась… Я мыться в Котицы хожу, к Сутеевой; она мне баню топит за молоко.

— Еще кому она топит? Шабашникам приезжим топит? Охотникам?

— Да никогда! Она подозрительная, приезжих на порог не пустит. И не бывает в Котицах приезжих. Охотники когда, то у меня живут, им не до бани…

— Тогда не знаю, — сказал фельдшер с облегчением. — Я уж подумал: рожа, а так — не знаю. Может, инфекция, может, экзема или нервная болезнь, хотя с чего бы тебе нервничать, ты на отшибе сам с собой живешь.

— Я и не нервничаю, — убежденно согласился Панюков. — Так что же это у меня?

— Я говорю: не знаю. Может, и рожа, говорю, а может, аллергия. Я здесь диагнозы не ставлю.

— Где ты их ставишь?

— Нигде, — ответил фельдшер. — Я банки ставлю, я горчичники тебе могу поставить, а за диагнозом тебе надо в Пытавино или еще куда подальше: в город, в саму Москву… Это — смотря как чешется.

— Смертельно чешется, — признался Панюков и осторожно пошевелил красными пальцами ног.

— Если смертельно, то в Москву. Возьмешь в облздраве направление…

В окне возникла лилово-розовая копна Лики.

— Ах вот ты где! — изумленно вскрикнула Лика, будто бы это было для нее новостью. — Он ждет, а ты расселся тут, даже разулся!