Старик снял заплечный мешок и достал из него кусок дерева. Он бережно протянул Михайле щепу.

Что бы сделал он сам при таком случае? Осенил бы себя крестным знамением. А не то припал устами. Может быть, след руки великого страстотерпца запечатлён на этой щепе!

Михайло не двигался.

— Давненько ты, дед, здесь не бывал, давненько, — сказал Шубный. — Михайло уж когда раскол оставил.

Дед недоумённо поглядел на Михайлу. Потом он раскрыл мешок, чтобы положить туда щепу.

— Эхе-хе-хе! Стало быть, Михайло, ты вроде той махавки,

— Страдание велико правдой…

Дед посмотрел на щепу. Что это — не кровь ли святого страдальца выступила на ней? Вот и лица Михайла и Шубного поплыли в сторону в красном тумане, расплываются… Будто смеются Михайло и Шубный… Смеются?

Ни тот, ни другой не смеялись.

Страшный крик вырвался из груди деда.

— А-а-а! Кощунствуешь? Нет правды в древлем благочестии?

Дед высоко занёс посох и изо всей силы опустил его на Михайлу. Но Шубный успел схватить старика за руку, удар не пришёлся в голову, и палка, лишь скользнув по руке, с силой ударилась о землю и отлетела в сторону. Михайло стоял бледный, но спокойный, не двинувшись с места.

Рубаха Шубного распахнулась, и из-под неё выбился нательный крест.

Сумасшедшими глазами дед смотрел на серебряный крест — четвероконечный, никонианский!

— Крыж! Крыж! Латынский!

Ведь святой крест только об осьми концах! А это — крыж! Так называют крест поляки — католики! Этот четвероконечный крест чтут и никониане, ругающиеся над истинной верой!

— Никонианы! На лбу клейма! Огненные! Вот! Вот! Горят!

Дед отклонился назад, на лице его изобразился ужас, он весь трясся.

— Меченые! Меченые!

Несколько мгновений все трое стояли неподвижно. Наконец дед рванулся вперёд к Шубному, чтобы сорвать с его груди четвероконечный латынский крест, сорвать и истоптать ногами, вколотить в дорожную пыль! Но нога его попала в глубокую колею, он покачнулся, не устоял и со всего размаха упал на землю. Михайло бросился поднимать деда, но тот лежал, не двигаясь с места, закрыв голову руками.