Конечно, было различие в одежде и, тем более, в терминологии и в лозунгах - но лица! Лица, что появлялись на экране телевизора и словно бы заходили в уютную квартиру Анастасии Анатольевны, были не просто похожи, они были абсолютно одинаковы выражением решимости, непримиримости, убежденностью в своем праве на знание истины, и, если приглушить звук и не видеть знамен, и не вчитываться в фамилии, намалеванные на транспарантах, различить митинги невозможно: на экране одна и та же картина: рты кричат, лозунги кричат, и все лица словно меченые злобой и безумием.

А по бульвару шли обычные русские люди. Не в том, конечно, смысле, что были они все как один прямые потомки русичей - шли россияне, те, кто жил на этой земле, в этой стране, после работы бегал по городу в надежде купить продукты, вечерами под крик митингующего телевизора готовил ужин и воспитывал детей. Шли простые люди, в прекрасном значении этого слова - не политики, не активисты-крикуны - потомки тех простых людей, что испокон веку спасали родную русскую землю; без криков, лозунгов и митингов, не напоказ перед телекамерой, они для души своей вспомнили, что сегодня - большой русский праздник, впервые в их жизни не запрещенный; и картина неторопливо идущих к Амуру людей, объединенных единым человеческим чувством, была так проста и так прекрасна, что ненужные на большом празднике слезы подступили к глазам Анастасии Анатольевны, и глазам ее стало холодно на морозе.

Город лежал на сопках, и прибрежный парк широко спускался к бетонной набережной. Здесь всякий раз, даже в самые безмятежные минуты, вспоминалось, что набережная лежит на костях солдат стройбата. Но обида на советские годы плавно переходила в боль за всю историю Руси: а как строили Петербург? А с детства, по хрестоматийными стихам знакомая, николаевская железная дорога?.. Господи, да разве одна Русь так вырастала? Почему великие творения, гордость человечества не столько памятник людскому созиданию, сколько надгробие замученным?