Тут я снова поспешно открываю окно, нагибаюсь, чтобы лучше видеть, лучше слышать, лучше осознать невероятное. Нет, мне не почудилось. Этот голос, перешедший на верхнюю октаву, как у всех старых дам, немного тугих на ухо и потому говорящих по-актерски, громче обычного, - голос сохранил тот же тембр, тот же повелительный тон, и Саломее, которая как раз появилась на террасе и бежит, на ходу застегивая свой прозрачный плащ, не придется сесть в лодку:

- Нет, девочка, нечего убегать, раз я высаживаюсь. Ведь это случается не каждый день.

Это _Она_! Я сразу узнал кольцо на безымянном пальце морщинистой руки, которая держит Саломею за плечо, - на этот самый бриллиант в лапках мой отец раскошелился еще с полвека назад... Это наша старая Психимора, иначе говоря, наша матушка, еще иначе - мадам Резо, тиран моей юности! Я чувствую, как у меня сводит желудок. Потом быстро прикидываю про себя: шесть лет с Моникой, восемнадцать с Бертиль - значит, прошло двадцать четыре года, половина моей жизни, с тех пор как я ее видел в последний раз, эту милую даму, которой давно перевалило за семьдесят... Применив способ, строжайше запрещенный детям, я в несколько прыжков с грохотом сбежал по ступенькам, отделявшим меня от первого этажа. И вот я уже внизу. Тут я сталкиваюсь нос к носу с моей женой, выходящей из кухни, и с Бландиной, которая поднимается из затопленного подвала, держа в руке складной метр, в то время как Обэн, с двумя батонами под мышкой, выбегает из столовой.

- На два сантиметра меньше - вода понемножку спадает, - объявляет Бландина; она явно не в курсе того, что произошло.

- Ты опять обгрыз! - возмущается Бертиль, беря у Обэна батоны, оба обкусанные.

- Тебя спрашивает какая-то старуха, она в гостиной, - бросает мне Обэн.

- Визит поутру, во время половодья! - восклицает Бландина.

- Это ваша бабушка Резо.

Мой ответ произвел впечатление. Все они недоверчиво смотрят на меня.