В понедельник после Пасхи меня пригласили на встречу в ресторанчик местные фюреры НСДАП Брандль и Хазельбауэр. Чтобы не прослыть противником режима, пришлось пойти. Нас было 15 человек отпускников, и нас вознамерились угостить на славу. Но, несмотря ни на что, настроение у меня было ни к черту, потому что я понимал, что уже очень скоро снова в окопы. Кроме того, я был всерьез обеспокоен судьбой брата.

Зашел я и к своему работодателю Марбахлеру в Бруннбахе. Надо было сходить — кто знает, может, больше и не свидимся.

Это было в пятницу 19 апреля. В Родельсбах приехала почтальонша передать мне телеграмму, в которой говорилось, чтобы я немедленно возвращался в войска. Прибыть надлежало в местечко Миллек под Краков.

Отец еще не вернулся с работы, он приехал только вечером в субботу — так что я и попрощаться с ним не смог. Мать была сама не своя — еще бы: один сын неизвестно, жив или погиб, другой отправляется на верную смерть.

На следующий день было горестное прощание с матерью и сестрами, они перекрестили меня на дорогу и наказали быть поосторожнее, чтобы вернуться домой живым и здоровым. С тяжелым сердцем я дневным поездом из Гросраминга через Чехию отправился в Польшу с отпускным свидетельством, дававшим мне право отдыхать еще целую неделю. Можно было, конечно, остаться и догулять эти дни, но местные наци наверняка были в курсе всего и тут же настучали бы на меня куда следует. Что-что, а язык у этих господ был подвешен хорошо, они готовы были вступить в любую человеконенавистническую организацию, тем более, что они палец о палец не ударяли, только вопили лозунги, призывы, да следили за своими односельчанами. А потом, как это обычно бывает, били себя в грудь — мол, мы что, мы ничего, мы — порядочные бюргеры.

Назад в безумие

В воскресенье в 10 утра я прибыл в Краков. Вскоре я встретил Кляйна и еще нескольких отпускников.