Вблизи огорода протекал ручей, в котором водились моллюски. По окончании работ мы вылавливали их, разводили костер и в тазах отваривали, пока не раскроются створки раковин. Потом извлекали мякоть и поджаривали ее в консервных банках. Мы килограммами поедали эти моллюски, воспринимая их чуть ли не как деликатес.

Однажды днем внезапно налетела ужасная гроза, дождь полил как из ведра, молнии били совсем близко от нас. Мы, бросив все, скрылись в палатках. Воспользовавшись переполохом, я сумел схватить пару картофелин и сунуть их в карман штанов. Но после грозы один румын настучал на меня нашему гражданскому боссу. Тот вошел в палатку и так заехал мне мотыгой по голове, что я какое-то время провалялся без сознания.

Три недели спустя, это было вечером, подъехала военная машина. Из нее вышел незнакомый майор и наша врачиха. Всех нас выстроили. Прибывшие стали выяснять, есть ли среди нас больные. Я поднял руку, врачиха поинтересовалась, что со мной. Я ответил, что сыпь. Меня попросили снять рубашку и штаны, после чего врачиха скомандовала, чтобы я немедленно залез в кузов. Так я снова оказался в госпитале и приступил к исполнению прежних обязанностей — ухаживанию за больными палаты № 12. Откровенно говоря, никакой сыпи у меня не было, так, прыщики. Но врач на удивление легко поверила мне. Может, оттого, что я был для нее куда полезнее в госпитальной палате.

Медсестра постоянно держала нас в курсе событий на фронте. Русские неумолимо продвигались вперед. Они уже находились у Франкфурта-на-Одере. Потом жестокие бои разгорелись у Берлина, Вена уже была в руках русских, их армия дошла до самого Энна.

Я просто отказывался верить, что война добралась и до моей родины. Когда же только ей наступит конец? Но разве я, какой-то там пленный, каких миллионы, ежедневно боровшийся за выживание, мог что-либо изменить в большой политике?

Я продолжал ухаживать за больными. Из-за работы времени на размышления у меня почти не оставалось.