На поле мы работали без охраны. Наш конвоир предпочитал бегать к деревенским девчонкам, перед тем как отправиться в деревню, он, бывало, шепнет мне, мол, проследи, чтобы никто не сбежал. Он был отличным парнем, этот наш конвоир. Он сказал нам, что сам был на фронте, так что вдоволь нахлебался из солдатского котелка. Поэтому и к нам относился по-человечески, хоть мы в свое время были для него врагами. «Не по своей воле мы воевали, нас стравили друг с другом», — вот каково было его мнение на этот счет.

Однажды во второй половине дня он прибежал на поле и скомандовал всем строиться. Мы выстроились, и конвоир объявил нам, что, мол, нам нужно возвращаться в госпиталь, а оттуда нас якобы отпустят домой. Начальник поблагодарил нас за хорошую работу, в дорогу нам дали поесть, и мы тут же погрузились на только что присланный за нами грузовик.

Когда мы прибыли в госпиталь, разумеется, ни о какой отправке домой и речи не было. Кое-кто из нас здорово расстроился по этому поводу. Я же подумал: «Ерунда это, скорее всего, мы срочно понадобились на другие работы».

Но я пока что, как и раньше, продолжал ухаживать за больными.

Октябрь 1945 года

В первый день октября в госпиталь приехала врачебная комиссия. Всех раздели донага, осмотрели, а потом наскоро отобрали тех, кто поздоровее. В их числе оказался и я. На следующий день нас на грузовиках повезли на 400 километров севернее, в Ворошиловград. Перед этим мне удалось уговорить одного из больных выменять ботинки на хлеб — моя обувь просто распалась. Но перед тем как погрузить нас в кузова машин, охрана здорово обыскала нас. Им помогали двое румын. У меня конфисковали ботинки и доставшееся от покойного Карла Цайльхофера кожаное портмоне с фотографиями его семьи. На обратной стороне он записал имена и адреса своих товарищей, умерших в лагере при шахте. Имена я, разумеется, перезабыл в лагерной суете и уже не мог сообщить родственникам умерших об обстоятельствах их смерти.