Стоял апрель. Суровые дни поста и долгие зимние месяцы остались позади, стертые в памяти сытыми животами пасхального пиршества. Люди занялись работами на улице, к которым им столько времени не давали подступиться ледяные ветры. Селяне латали прохудившуюся соломенную кровлю, чинили сгнившую ограду, пополняли запасы дров и сыпали новую жизнь в богатую почву пахотных угодий. В тенистых лесах землю сплошной белой шкуркой покрыли молодые поросли дикого чеснока, и ветер разносил вокруг его терпкий аромат. Голубые подснежники, облепившие низким туманом травянистые склоны и межевые полосы, шевелились в соленом морском воздухе.

Обычно меня будили бормотание Эльхстана и его костлявый палец, ковыряющийся в моих ребрах, но в тот день я проснулся раньше старика, собираясь наловить рыбы на завтрак до того, как он выплеснет на меня свое плохое настроение. Я даже представил себе, как Эльхстан обрадуется, увидев, что я принялся за работу до того, как восток окрасился алым цветом восходящего солнца. Хотя, скорее всего, старик разозлился бы на меня за то, что я проснулся раньше его. Я закутался в плащ, протертый до дыр, взял удочку, вышел в предрассветную тишину, поежился и зевнул так, что аж прослезился.

— Теперь старый козел уже заставляет тебя работать и при свете звезд, да? — послышался у меня за спиной приглушенный голос.

Я обернулся и увидел охотника Гриффина. Он держал на поводке здоровенного серого пса, который вырывался, стараясь освободиться от ошейника, сдавившего ему горло.

— Успокойся, мой мальчик! — окликнул собаку Гриффин и резко дернул за поводок.

Пес хрипло закашлял, и я подумал, что хозяин может так сломать ему шею.

— Ты же знаешь Эльхстана, — сказал я, оперся на бочку для сбора дождевой воды и откинул волосы назад. — Он по малой нужде не может сходить, пока не позавтракает.