Пожди: я с ними еще свижусь! Тогда будет расчет! Дураки, остолопы, трусы! Теперь у них сила, они и нос дерут. Небось, возьмет и наша верх. Я на совесть с вашими свиньями расплачусь. Покажу, как меня без почета принимать. В ноги поклонятся!.. Да!.. Дайте ему взашей!.. — вдруг прервал он свою речь, тяжело переводя дух. Немец кубарем полетел на берег и не помня себя помчался по улице.

— От-ча-ли-вай! — прокатилась команда.

Струги поплыли дальше, а Стенька Разин, злобно сверкая глазами, все еще сжимал кулаки.

В воеводской избе, в Астрахани, с унылыми лицами сидели Прозоровский и Львов и только тяжко вздыхали.

— Принес повинную! На тебе! — с горькой усмешкой произносил время от времени Прозоровский, а Львов только разводил руками.

Поначалу, прибежал к ним стрелецкий голова и поведал о встрече с Разиным.

— Сотников чуть не повесил. Воевод поносил. Полсотни к себе молодцов сманил!

Воеводы тотчас послали Видероса, но когда вернулся он да Плохово да купцы с разбитых стругов да услышали они их рассказы, у воевод и руки опустились, и головы затряслись.

— Ох, не знаю, как и на Москву отписать! — вздыхал Прозоровский.

— Выпускать не надо было!

— Выпускать! — передразнил Прозоровский. — Шубу брать не надо было! С нее все и пошло.

Львов даже вздрогнул:

— Уж и не поминай ты ее!

— Не поминай! Он помянет!

— Надо в Москву отписывать. Пусть войско пришлют! Стрельцы тутошние не защита!

— Эх, горе, горе! — вздыхал Прозоровский, и сердце его болело злым предчувствием.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Апреля десятого 1670 года левым берегом реки Волги, верстах в ста от Саратова, ехали два всадника. Один был лет двадцати трех, другому можно было дать лет тридцать восемь.