Возвращаясь домой, князь хотел навестить своего друга, Сергея Лукоперова, с которым служил вместе в Казани и который уехал на побывку к отцу в именье, что под Саратовом.

Первым заговорил слуга:

— Этак мы, князь, и вовек не найдем его. Мало ли местов под Саратовом! Бродим, бродим… теперь уже где бы были!..

— Молчи, Дышло, дурья твоя голова. Ведь сказано — подле Широкой. А Широкая-то, вон она! Видишь?

Действительно, верстах в шести от них, словно серебряная лента, вилась речка.

— А Широкая-то, може, пятьдесят верст тянется! — ворчал слуга.

— Ну, ну! И пятьдесят верст сделаем. Нам не к спеху. Дело свое справили! Гляди-ка, вон и душа живая! Покличь-ка!

К реке по степи с веселым ржанием бежал табун лошадей, позади которого виднелись табунщики.

— Эгой! Го-го-го! — закричал Дышло, махая своим войлочным колпаком. Голос его покрыл собою даже конское ржание, и табунщики оглянулись. Один из них, в синей рубахе, красных портах из домотканой материи, лаптях и войлочной шапке, с длинной крючковатою палкой, отделился от прочих и подбежал к всадникам. Увидев господина, он тотчас сдернул свою шапку и открыл загорелое, красное, как кирпич, лицо.

— Скажи, друже, — спросил его Дышло, — не ведаешь ли, где тут Лукоперов живет. Бают, тута где-то!

Табунщик осклабился и обнажил белые, крепкие, как у волка, зубы.

— А тута и есть! — отвечал он. — Он наш господин!

— Вот так здорово! — радостно воскликнул Дышло. — А далеко до его усадьбы?

— Не, близехонько! Верст десять, — отвечал табунщик, — теперя вы до речки доезжайте и потом влево, да все бережком, бережком! Тут горушка будет, а на ней и усадьба!

— Спасибо, друже! — сказал Дышло, трогая коня.