Со временем Риша так обленилась, что вообще перестала ходить на скотобойню. Теперь всеми делами ведал поляк, и Рише было безразлично, обманывает он ее или нет. Поднявшись утром с постели, она наливала себе стакан водки и начинала бродить по комнатам, тяжело переваливаясь и беседуя сама с собой. Остановится перед зеркалом и процедит: "Горе, горе тебе, Риша. Что с тобой стряслось? Если б твоя праведная мать встала из могилы и увидела тебя, она бы легла в могилу снова!" Иногда по утрам она пыталась привести себя в надлежащий вид, однако все платья были ей малы, а волосы невозможно было расчесать. Она часами пела на идише и на польском. Голос у нее был хриплым, надтреснутым, и слова песен она придумывала сама; повторяла бессмысленные фразы, издавала звуки, напоминавшие квохтанье кур, хрюканье свиней, предсмертный хрип быков. Она валилась на кровать, икала, рыгала, смеялась, плакала. По ночам ее мучили кошмары: быки подымали ее на рога, свиньи тыкались своими пятачками ей в лицо и кусали ее, петухи рвали кожу своими петушиными шпорами. Снился ей и Реб Фалик: он был завернут в саван, тело его было изранено, в руке он держал пальмовую ветвь и кричал: "Я не могу спокойно спать в своей могиле. Ты осквернила мой дом".

И Риша (или Мария Павловска, как ее теперь звали) вскакивала с постели в холодном поту. Призрак Реб Фалика исчезал, но она по-прежнему слышала шелест пальмовых листьев, отголосок его криков, Риша крестилась и, одновременно с этим, повторяла еврейскую молитву, которой в детстве научила ее мать. Она спускала с кровати свои отекшие голые ноги и принималась, спотыкаясь, ходить в темноте из одной комнаты в другую. Она выбросила все книги Реб Фалика, сожгла его Тору. В синагоге, где он молился, сушились теперь воловьи шкуры. Между тем в столовой по-прежнему стоял стол, за которым Реб Фалик ужинал на Шабат, а с потолка свисала люстра, где когда-то зажигали в праздник его свечи.