Таким-то добытом, владел этим замком барон Бруно фон Эйзен. Был он не из смирных между своей братьи, даром что и те удальством слыли даже за морем. Бывало, как гаркнет: На коней, на коней , то все его молодцы взмечутся, как угорелые, и беда тому, кто выедет последним! Коли подпоясал он свой палаш а палаш его, говорят, пуда чуть не в полтора весил, то уж не спрашивай: куда? знай скачи за ним следом, очертя голову. Латы он носил всегда вороненые, как осенняя ночь, и в них заклепан был от каблуков до самого гребня; глядел на свет только сквозь две скважины в наличнике, и, сказывают, взгляд его был так свиреп и пронзителен, что убивал на kers ласточек, а коли заслышит проезжий его свист на дороге так за версту сворачивай в сторону, будь хоть епископ, хоть брат магистру. Врагов тогда, бывало, не искать стать, выезжай только за ворота: соседов много, а причин задрать их в ссору еще более. Притом же Нарва в тридцати верстах, а за ней и русское поле... как не взманит оно сердце молодецкое добычей? ведь в чужих руках синица лучше фазана. Вот как наскучит сидеть сиднем за кружкою... так и кинется он к границам русским ему не нужно ни мосту, ни броду. Прискакал к утесу а река рвет и ревет, как лютый зверь. Что ж бы вы думали? За мной, ребята! и бух в воду первый. Кто выплыл хорошо. Потонул туда и дорога! Скажет только, бывало, отряхаясь: Скотина! и помин простыл. Да ему с полгоря было так горячиться. Конь служил под ним заморский, мастью вороной что твоя смоль. В скачке с него зайцев захлопывали. В погоне река не река, забор не забор, а в деле словно сам черт под седлом: и ржет и пашет, зубами ест и подковами бьет. Зато барон любил и холил этого коня: счетным зерном из полы кормил, из своего кубка медом потчевал, и коли надо, случалось, коню сослужить службу трудную, так отскачет полдороги да фляжку вина ему в глотку. Прочхнется тот, встрепенется и опять летит, инда искры с подков сыплют. Ну вот и заедет он далеко в Русь...