Под очередным ударом хвоста дверца шкафа вдруг распахнулась, обнаружив свое содержимое. Крокодил резко, как молния, изогнулся, метнулся на звук дверцы, сунул в шкаф свою морду, опрокинул трехлитровую банку с рафинадом и стал пожирать сахар с пола. Теперь уж это был крупный, сильный самец, пресмыкающееся с мгновенной реакцией и могучими челюстями, гроза зверей, посмевших напиться из его воды. Крокодил лениво, хотя и мучимый голодом, однако никак не подгоняемый им и сохранявший чувство собственного достоинства, вышел из кухни, пополз по квартире, поводя мутным, сонно-болотным взглядом вокруг, и вскоре обнаружил спящего, как убитый, пьяного Ф. Крокодил медленно, мягко подполз к нему, раскрыл зловонную пасть и перекусил Ф. руку, свисавшую с края кровати, и тут же стал заглатывать свою жертву, стал проталкивать тело Ф. в свою пасть, в свое темное чрево.

Пронзенный чудовищной, парализовавшей все его существо, болью, от которой из ушей его хлынула кровь, глаза выскочили из глазниц, а крик застрял в сузившемся спазматическом горле. Ф., уже переставший быть Ф., до этого мгновения видел во сне изумрудную лужайку, залитую ярким летним солнцем, далеко, далеко отсюда, где-то на неизвестном никому острове.