Она никогда не спрашивала, что мы чувствуем, что мы хотим, что нас интересует, словно мы вовсе не были людьми. Мы жили, чтобы доставлять ей удовольствие. То, что она к нам испытывала, было чувством эгоистичной, снисходительной любви, бесстрастной и черствой. Любви, лишавшей нас воздуха, лишавшей возможности расти, и, в конце концов, заставившей нас сбежать навсегда от ее хватки. Любовь моей матери была любовью собственницы. То, что полностью не поддавалось ее любви, она просто уничтожала. Так она загрызла моего отца, оставив ему одну возможность: сидеть в углу, точно старая ощипанная птица, и безмолвно пялиться в телеэкран.

И вот однажды за воскресным обедом в присутствии Стивена моя сестра произнесла:

— Мама, мне тебе нужно кое-что сказать. Ты будешь бабушкой.

Это был такой дикий скандал, что я думал — без смертоубийства не обойдется. Кончилось тем, что Стив и Анна стояли на улице, мама швыряла вещи Анны из окна, где-то позади кричал отец, а сам я заливался слезами, как младенец.

Помню, был ветреный день, и одежда Анны летала из одного конца улицы в другой. Все ящики шкафа были мгновенно опустошены, белое нижнее белье и розовые свитера расправляли крылья и летели в мусорные урны, на деревья и машины, словно началась сюрреалистическая снежная буря. Сестра стояла на улице и смотрела, как ее барахло валится сверху, будто небесная кара. Она даже не пыталась поймать или подобрать что-нибудь. Стояла неподвижно, опустив руки, и смотрела, как мать вышвыривает колготки и трусы из окна. Когда все, что можно было выбросить, оказалось на улице, и мать опустошенно пристроилась у распахнутого окна, сестра села в машину Стивена, захлопнула дверь и укатила. Позади нее на деревьях расцветали ее бюстгальтеры и блузки.

Анна больше ни разу не появилась у родителей. Мама с папой пару раз заходили посмотреть на ребенка, но со Стивеном они не говорили, едва удостаивали словом Анну и никогда не задерживались надолго. Отношения между матерью и сестрой всегда были безрадостными. Даже в ту пору, когда мы были совсем маленькими и гладкими, как мрамор. Когда мама садилась рассказывать мне истории, Анна отворачивалась лицом к стене. Но мама ничего не замечала. Истории были предназначены для меня.