Но чья-то безжалостная рука начала отнимать у меня стакан.

Оказалось, что я давно сплю, а Гольденмауэр трясет нас с Рудаковым, схватив обоих за запястья. Мы вывалились, крутя головами, на перрон.

– Чё это? Чё? – непонимающе бормотал Рудаков.

– Приехали, – требовательно сказал Гольденмауэр. – Дорогу показывай.

– Какая дорога? Где? – продолжал Рудаков кобениться. – Может, тебе пять футов твои показать?

Потом, правда, огляделся и недоуменно произнес:

– А где это мы? Ничего не понимаю.

– Приехали куда надо. Это ж Бубенцово.

На здании вокзала действительно было написано “Бубенцово”, но ясности это не внесло.

– А зачем нам Бубенцово? – вежливо спросил Рудаков.

– Мы ж на дачу едем.

– Может, мы куда-то и едем, да только причем тут это

Бубенцово-Зажопино? Позвольте спросить? А? – Рудаков еще добавил в голос вежливости.

Мы с мосластой развели их и задумались. Никто не помнил, куда нам нужно и, собственно, даже какая нам нужна железнодорожная ветка.

Спроси нас кто про ветку – мы бы не ответили. А сами мы были как железнодорожное дерево пропитаны зноем, будто шпала – креозотом или там бишофитом каким. Отступать, впрочем, не хотелось – куда там отступать.

– А пойдем, пива купим? – вдруг сказала мосластая.

Я ее тут же зауважал. Даже не могу сказать, как я ее зауважал.

Мы подошли к стеклянному магазину и запустили туда Рудакова с мосластой.

Мы с Леней закурили, и он, как бы извиняясь, сказал:

– Ты знаешь, я не стал бы наседать так – ни на тебя, ни на Рудакова, но очень хотелось барышню вывести на природу. А ведь дачи – всегда место не только романтическое, но и многое объясняющее. Мне на дачах многое про женщин открывается. Как-то я однажды был в гостях у своего приятеля. Назвал приятель мой друзей в свой загородный дом, а друзья расплодились, как тараканы, да и принялись в этом доме жить.