Во, блин, думаю, погнали наши городских. Из огня да в полымя. И начинается вокруг меня такой фильм “Сияние”. Кругом снег, мороз, а я как Джек Николсон, сумасшедший писатель, со страшной бабой в ванне.

Хозяйка пошла танцевать со своим прямоходящим мужем да и вывихнула себе колено.

Тут я и разошелся.

– Стоять-бояться! – кричу. – Сосульку хватай, к колену прикладывай!

А ты в город готовься ехать за подмогой…

Всех разогнал, всех спас и победил.

Одно плохо – спать все равно не выходит. Тут девочка-центнер храпит как слон, тут молодые любятся, извините за это простонародное выражение, и пыхтят в ухо так, будто и сам ты уже в свальном грехе участвуешь. Стоишь будто на ночной стахановской вахте. При всем этом увечная жена не может найти сочувствия со стороны пьяного супруга и бьет им в стену. Ему-то что, он спать продолжает, а за стенкой-то я лежу.

Плюнул я и пошел гулять мимо черноты заборов. Снег пушистый, с неба свет струится – хорошо по чужим дачам ездить, да на воле лучше.

Да и подледный лов – не дачное дело-то. Не дачное.

Мы недолго сочувствовали нашему товарищу, потому что брякнули стекла, лязгнуло что-то под рифленым полом, а сбоку высунулись свиные рыла, поводя глазками.

– Мезонная фабрика, – сказали рыла. – Кому сходить?

Нам это, нам было сходить.

VIII

Слово о том, что можно увидеть на мезонной фабрике, и о том, как сложно порой разводить кроликов.

Перед нами встал высокий бетонный забор. Сверху на нем была наверчена колючая проволока, вдалеке торчала наблюдательная вышка.

На вышке, правда, никого не было – зато на заборе, красивыми буквами под трафарет, было выведено: “Стой, стреляют без предупреждения”.

Гольденмауэр побледнел – видимо, ему вспомнилось что-то из прошлого.

Рудаков почесал затылок, а я просто вздохнул.

– Ничего-ничего, тут все завсегда понятно, – ободрил нас Синдерюшкин и одновременно еще больше запутал. Он повел нас мимо стены по тропинке. Через пять минут обнаружилось, что стена обрушена и огромные бетонные плиты лежат плашмя по обе стороны от периметра.