Мы свернули в мокрый от водолейных усилий коммунальных служб двор, упали в затхлый подъезд. Главное было пролезть через две детские коляски, скутер и мотоцикл у лифта. Наконец, мы позвонили в заветную дверь.

Рудаков жил на первом этаже запущенного и потертого дома. Это позволило ему украсить квартиру буровым станком, двумя корабельными мачтами, стопкой покрышек и несколькими детьми. Дети были, впрочем, почти не видны.

Не сказать, что нам были рады. Рудаков, в больших семейных трусах, сидел перед небольшой дырой в полу – скважина уходила в черное никуда, откуда время от времени слышался звук проносящихся поездов метрополитена.

– Знаешь, что… – начал я. – У нас тут возникла мысль.

С Рудаковым так и нужно было разговаривать – прямо, без обиняков. Я знал толк в подобных разговорах и, сказав это, замолчал надолго. Мы наклонились над дыркой одновременно, стукнувшись лбами. Снова сблизили головы и, еще раз посмотрев в черноту, стали разглядывать друг друга.

– А что там?

– Вода, – отвечал Рудаков. – Там чудесная артезианская вода. По крайней мере, должна быть.

Дырка дышала жаром, и, похоже, в ней застрял черт, объевшийся горохового с потрошками супа.

– Меня обещали повезти на дачу, – не вытерпев, сказала невпопад мосластая.

– Так, – осуждающе сказал Рудаков. – На дачу, значит. Это, значит, вы к Евсюкову собрались? Понимаю.

– А что? – вступился я. Очень мне стало жаль эту девушку, которую мы таскаем по городу безо всяких перспектив для нее, да и в ее отношении – для меня. – Посидим в лесу, у костра…

– Что я, волк, в лесу сидеть? – задумчиво протянул Рудаков.

– Ну в доме посидишь, водку попьешь. Поехали.

– А я-то вам зачем?

И тут Гольденмауэр выдохнул нашу главную тайну:

– Ну, ты ведь дорогу знаешь.

– И что? Что с того? Что, я теперь должен… – Рудаков не договорил, потому что Гольденмауэр сделал политическую ошибку и брякнул:

– А какие там девки будут…