Дело шло к полуночи, и гости уже начали разъезжаться, когда Мартину, наконец, удалось остаться с Бауманом с глазу на глаз. Бауман стоял у стола, придвинутого к стене дома, который служил для гостей баром, и наливал себе бренди. Поварской фартук он с себя уже снял; налив бренди, он недвижимо уставился на свой стакан, лицо его внезапно стало бледным, как тогда, усталым и каким-то отрешенным, словно он на мгновение забыл и о вечеринке, и о своих обязанностях хозяина, и о разъезжающихся гостях. Мартин подошел к-Бауману с первой фразой наготове – он вынашивал ее последние полчаса.

– Мистер Бауман, – начал он.

В первую секунду ему показалось, что тот его просто не слышит. Потом Бауман как-то почти незаметно встрепенулся, поднял голову и изобразил на лице ту легкую, дружелюбную улыбку, которую носил, не снимая, весь вечер.

– Гарри, мой мальчик, просто Гарри, – сказал Бауман.

– Гарри, – послушно согласился Мартин.

– Ваш стакан пуст, мой мальчик, – сказал Бауман и потянулся к бутылке бренди.

– О нет, благодарю вас, с меня на сегодня хватит, – остановил его Мартин.

– Вы правы. Бренди не дает уснуть по ночам.

– Я все думал о вашем деле, – сказал Мартин.

– О моем… Не понимаю, о чем вы? – Бауман взглянул на него искоса.

– Насчет вашего теннисного корта, – торопливо пояснил Мартин, – то есть, короче говоря, он у вас находится на возвышенном месте, и, когда поднимается ветер, ну, как сегодня…

– Да, да, верно, чертовски досадно, не правда ли? Я подозреваю, что мы его устроили не там, где следовало, он совершенно открыт с северной стороны, но так настаивал архитектор. Я в этом, правда, ничего не смыслю, кажется, все дело упирается в дренаж… – он неопределенно помахал рукой в воздухе, потом отпил глоток бренди.