– Ну, как сказать… – начал Мартин рассудительно, желая задобрить сестру. – По-моему…

Но Линда не дала ему договорить.

– В конце концов он же ничего не сделал! Заглянул в окно, только и всего. И не спать целую ночь из-за того, что кому-то взбрело в голову заглянуть к вам в окно, – по-моему, это глупо. Я вообще готова поклясться, что это был не грабитель…

– То есть как? – возмутился Виллард.

– А что ему здесь грабить? Драгоценностей у меня нет, а моей единственной шубе уже семь лет от роду, и ни один вор, если он в здравом уме…

– Тогда что же он все-таки делал на этой проклятой лестнице? – спросил Виллард.

– Может быть, он просто-напросто охотник подглядывать в чужие окна, – предположила Линда.

– Просто-напросто! – Виллард залпом проглотил свое виски. – Если ты ходишь целый день в чем мать родила, не задергивая при этом штор…

– Ну не будь таким ханжой, – сказала Линда. – Кто меня здесь видит, кроме бурундуков?

– Здесь! Если бы только здесь! А то где бы мы ни жили. Ох, эти современные женщины! – Он с горестным видом повернулся к Мартину. – Вот женишься – сам увидишь: половину времени ты будешь бегать и задергивать шторы, если ты, конечно, не хочешь, чтобы вся Америка любовалась тем, как твоя жена одевается и раздевается.

– Не ханжи, Джон, – Линда повысила голос. – Ну кому в этой глуши может прийти в голову…

– Мне, – сказал Виллард, – и этому типу с лестницей тоже, видимо, пришло в голову.

– Кто знает, что у него было на уме? Ладно, я сдаюсь. С сегодняшнего дня начинаю задергивать все шторы до единой. Но все равно это ужасно. Так жить в своем собственном доме. Как в тюрьме.

– Изредка накидывать на себя халат – это, ей-богу, не значит жить как в тюрьме, – заметил Виллард.

– Джон, – произнесла Линда колючим голосом, – у тебя ужасная привычка: ты становишься ханжой в самые решительные моменты жизни.

– Дети, дети, – вмешался Мартин, – у меня сегодня выходной.