Они еще долго бунтовали, забыв про "власть цветов", превращая кампусы в осажденные города, требуя, требуя, требуя...

Тишайший профессор в Беркли рассказывал:

- Тревожное было время, господа, и не совсем понятное. Однажды читаю я лекцию, и вдруг распахиваются в аудитории все двери и входит отряд "революционеров". Впереди черный красавец, вожак. "Что здесь происходит? гневно спрашивает он. - Засоряете молодые умы буржуазной наукой?" "Позвольте, говорю, просто я лекцию читаю по тематическому плану." - "О чем читаете?" - "О русской поэзии, с вашего позволения." - "Приказ комитета, слушайте внимательно: с этого дня будете читать только революционного поэта Горького, и никого больше!" - "А Маяковского можно?" - "Оглохли, профессор? Вам же сказано - только Макса Горького, и никого больше!" - "Однако позвольте, но Алексей Максимович Горький больше известен в мировой литературе как прозаик, в то время как Владимир Владимирович Маяковский..." Они приблизились и окружили кафедру. Голые груди, длинные волосы, всяческие знаки - и звезды, и буддийские символы, и крестики, а главное, знаете ли, глаза, очень большие и с очень резким непонятным выражением. Нет, не угроза была в этих глазах, нечто другое - некоторое странное резкое выражение, быть может, ближе всего именно к солнечной радиации... "Вы что, не поняли нас, проф?" - спросил вожак. "Нет-нет, сэр, я вас отлично понял," - поспешил я его заверить... Между прочим, ба, как интересно! - прервал вдруг сам себя профессор. - Вы можете сейчас увидеть героя моего рассказа. Вот он, тот вожак!

Профессор показал подбородком и тростью - слегка.

Мы шли по знаменитой Телеграф-стрит в Беркли. Здесь еще остались следы бурных денечков: в некоторых лавках витрины были заложены кирпичом.