Краса наших лесов — глухарь сюда не включён. Запрещение охоты на него полное, и срок окончания не указан: глухарей, как почти каждое живое существо в лесу, в поле, в реке, легче уничтожить, чем восстановить и размножить. Не один год пройдёт (в лучшем случае), пока охотники получат разрешение на отстрел — тоже в определённый и очень короткий срок. В ряде охотничьих хозяйств начали разводить глухарей, но пока это ещё опыты и очень небольшие.

Об охоте на глухарей мы знаем пока только по воспоминаниям старых охотников. Глухари вообще от людей подальше держатся и токуют в глухом лесу. Охотник шалаша не строит, с вечера выслушает глухаря и утром, чуть посветлело, осторожно, почти ощупью, чтобы не спугнуть птицу, подбирается к разведанному месту и замирает. Глухарь токует на толстой ветке сосны или осины, токует с увлечением, но то и дело прислушивается. «Тэ-ке…» и опять чаще: «тэ-ке», «тэ-ке…» Точно деревяшки стукают. И на песню не похоже. Вот замолк, прислушивается. Охотник не дышит. Сейчас глухарь и за триста шагов подозрительный шорох услышит и сразу сорвётся, улетит. Наконец, опять «тэ-ке, тэ-ке». В эту краткую минутку он ничего не слышит. Скорее! Прыжок, ещё прыжок, но песня коротка. Если охотник не успел до конца песни поставить на землю другую ногу — стой на одной, замри. И замирает. Опять песня, ещё скачок, уже ближе. И наконец — вот он, краса наших лесов, огромный, крылья распущены, взволнованно, едва видный в предрассвете, шагает по суку, поёт, зовёт. Та, которой назначена эта горячая песня, давно уже слушает, замерла неподалёку, ждёт. И она, если неловкий охотник не вовремя шевельнулся, — вспорхнёт, предупредит. Но охотник опытен, знает, когда можно скакать и когда нужно замереть. И вот выстрел. Тяжёлая птица с мягким стуком падает на землю. Ток кончен, ягдташ приятно оттягивает плечо. Как приятно будет рассказать дома об удачной охоте! Удовольствие немного испортит дочь. Осторожно потрогает неподвижную гордую голову с красными бровями, скажет грустно: «Такая красота. И как тебе не жаль было, папа!»