Как-то непринужденно завязался разговор, позволивший Уманцеву рассказать о своем отце — помещике Тульской губернии, добром и честном человеке, растившем его с детских лет без матери. О том, как отец доверился преступному управляющему, а тот, воспользовавшись бунтами трехлетней давности, разорил имение, нажившись сам. К этому времени он, Петр, успел прослушать три курса инженерной академии в Москве. Но быстро понял, что его призвание — театр. Уехал в северную столицу, окончил Петербургскую театральную школу. Играл в Ораниенбаумском театре, по сезону — в Вильно, Орле, Харькове. Там познакомился с антрепренером, который снял театр в Саратове и пригласил Уманцева на зимний сезон. Но здесь, в Саратове, артисту так понравились и театр, и труппа, что он остался. К тому же там, в центре России, его уже ничто не держит: отец скончался, имение спущено за долги.

Леночка видела, как сочувственно слушали гости грустную историю молодого человека. Только тетя, сидевшая рядом, в какой-то миг прошептала:

— Хорошо говорит… Артист! Впрочем…

Да и она тоже была тронута. Но когда из большой столовой все перешли в малую гостиную, где ожидали их накрытые к десерту столики, разговор сам собой поменялся, хотя и крутился вокруг театральных тем.

— Скажите, господин Уманцев, ваше мнение, — попросил один из гостей, глава губернской банковской ассоциации Никита Дмитриевич Бушев, — что есть настоящий вид искусства: трагедия или комедия? Я очень сомневаюсь насчет комедии. Вот у вас в театре ставят «Женитьбу», я смотрел, хохотал до невероятности. А все же чувство осталось брезгливое. Что же такое? На сцене фигурируют пьяные мужики, хохлы, лакеи, какие-то уроды-помещики! Не только в этой пьесе, и в других… Нет, решительно не могу комедию искусством считать!

— Да, Петр Арсеньевич, — подхватила жена банкира, — вы вот играете и в трагедиях, и в комедиях. А что больше любите?

Теперь, когда гости сидели за отдельными столиками, Уманцев оказался рядом с Леночкой. Он ответил не сразу: закончил наливать кофе, подал девушке маленькую чашечку тонкого, почти прозрачного фарфора, с трудом оторвал взгляд от склоненной белокурой головки.