Я осознал, что давно уже никто и ничто мне не нравится; просто по старой привычке я стараюсь - безуспешно - убедить себя в обратном. Я осознал, что и моя любовь к тем, кто мне всего ближе, свелась всего лишь к старанию их любить и что отношения с разными людьми - с издателем, с владельцем табачной лавочки, с ребенком приятеля - я поддерживал только потому, что с прежнего времени запомнил: так нужно. Все в тот же самый месяц я открыл, что меня раздражает радио, реклама в журналах, повизгивание рельсов, мертвая загородная тишина, и что я презираю добрых, а вместе с тем, может быть сам того не понимая, готов лезть в драку с жестокими, и что мне ненавистна ночь, потому что я не могу заснуть, и ненавистен день, потому что он приближает к ночи. Я теперь спал на левом боку, зная, чем быстрее мне удастся, пусть хоть немножко, утомить сердце, тем ближе станет благословенный час ночных кошмаров, которые служили мне чем-то наподобие очищения и давали силы встретить новый день.

Остались лишь отдельные моменты, отдельные люди, не выводившие меня из равновесия. Как большинству выходцев со Среднего Запада, национальные симпатии и антипатии были мне чужды; правда, меня всегда тайно влекло к миловидным белокурым скандинавкам, каких я встречал в Сент-Поле: они сидели на крылечке у своих домиков, по своему положению не допускаемые в тогдашнее "Общество". Для легкого знакомства они были слишком хороши, но и занять свое место под солнцем еще не могли: они ведь совсем недавно приехали из деревни; и я помню, как огибал целые кварталы только затем, чтобы полюбоваться на секунду мелькнувшей сверкающей головкой девушки, которую мне не судьба было узнать. Я заговорил как столичный житель, а это не в моде. А веду я к тому, что в последнее время я просто не мог выносить ирландцев и англичан,