— А он знает?

— Несколько раз прицеливаться приходилось,

— А он?

— Убей, — говорит, — от тебя и смерть мне мил! Какова каналья! Словами романса заговорил! Но красив в эти минуты он изумительно!

И Анна Николаевна со смехом запела из «Маскотт»:

«Как он хорош, наш сын полей! В нём красота царит без меры! И эти дикие манеры И чудный блеск его очей!..»

— Вы знаете, он, бедняга, даже похудел и побледнел за эти дни?

— Ничего. Это к нему идёт.

— А в парикмахерской у нас целые революции происходят. Фиксатуару столько на усы истребляет, что даже парикмахер жалуется. Всё чтоб быть «харушим».

— Вот дурак! Однако я заболталась с вами! Он меня уж часа два с лошадьми у подъезда ждёт. Пожалуй, ещё к вам приревнует. Зарежет, а мне вас будет жаль, потому что вы умный и за мной не ухаживаете.

— Merci за комплимент. Дофлиртуетесь вы с этим азиатом, Анна Николаевна!

— Ничего. Бог не выдаст, ухаживатель не съест.

— Не кончится это добром, — глядите!

— Нечего и глядеть, я скоро уезжаю, а он… Перепетуя Филиппьевна подарит ему новый пояс с бирюзой, — он и утешится. Вот и весь конец!

Анна Николаевна уехала внезапно, даже ни с кем не простившись. У неё всегда и всё делалось «вдруг».

Я узнал об её отъезде из разговора Али со швейцаром гостиницы.

— Совсем уехала барина? — мрачно спрашивал Али.

— Совсем, совсем! — улыбался швейцар. — Тебе очень кланяться велела.

— В Севастополь, говоришь, уехал?

— В Севастополь.

— На «паруходе» уехал?

— На «паруходе», на «паруходе». Проваливай! Тебе из 32-го велели лошадей подавать: двух в дамском седле, одну в мужском. Она, небось, теперь уж к Севастополю подъезжает.