— Рановато еще, — сказал он.

— А знаешь, бабка твоя так долго не раздумывала.

Нини решительно мотнул головой.

— Нет, сеньора Кло, до святого Дамаса не годится колоть. Я вам скажу, когда.

Он пошел дальше и, заметив свою собаку, бродившую вокруг дома Хосе Луиса, Альгвасила, тихонько ей свистнул. Фа прибежала на зов и покорно пошла за ним, но на углу бросилась на стайку клевавших навоз воробьев. Птицы испуганно вспорхнули; рассевшись по низким карнизам крыш, они нестройно чирикали, а собака глядела на них, задрав голову и нервно виляя обрубком хвоста.

Уже слышались запахи Мастерской Антолиано. Нини заглянул в дверь, всегда открытую даже в самые суровые зимние дни, и с порога увидел Антолиано, который, согнувшись над верстаком, сжимал в крепком своем кулаке рукоять пилы. Мастерская его размещалась в маленькой каморке, заваленной стружками да опилками, в одном углу стояло несколько еще сырых досок. В клетке у окна, поклевывая прутья, безостановочно кружилась приманная куропатка. Одно время Антолиано зарабатывал на жизнь тем, что мастерил селемины и полуфанеги

— Привет! — крикнул мальчик с порога.

Собака вбежала в каморку и задрала лапу в углу, возле свежеобструганных досок.

— Эй, ко мне! — крикнул мальчик.

Антолиано хохотнул, не подымая глаз от доски, которую пилил.

— Пусти ее! — сказал он. — Это никому не повредит.

Нини присел на пороге. Мягкое осеннее солнце освещало теперь улочку и верхнюю половину двери Мастерской. Лепиво щурясь на солнце, мальчик спросил:

— Что мастеришь?

— А вот гляди. Гроб.

Нини удивленно обернулся.

— Да? Кто-то помер?

Не прекращая работы, Антолиано отрицательно качнул головой.

— Не здешний, нет, — сказал он. — Из Торресильориго. Ильдефонсо.

— Ильдефонсо?

— Да, старый уже был. Пятьдесят семь лет.

Антолиано положил пилу на скамью и тыльной стороной руки отер пот со лба. На спутанных его волосах белели опилки, и от него исходил нежный, бодрящий запах свежей древесины.