Шишка была небольшая, с горошинку, на боку. Но за неделю подросла до фасолинки.

— Не переживай, может, это всего лишь абсцесс, — утешала меня Лиза. — Приноси ее ко мне, я обожаю тыкать в крыс иголкой!

Я надеялась, что если это абсцесс, то он сам прорвется. А если опухоль, то пусть еще немножко подрастет и мы убедимся, что это она.

Прошел месяц. Шишка больше не увеличивалась, и я решила, что стоит-таки крысу ткнуть и поглядеть, что будет.

Дальше была картина маслом. Мы сидели на кровати и под вопли Лизиной кошки в охоте («Вы слыхали, как поют коты-ы-ы?!») ковыряли крысу иголкой от шприца. Точнее, Лиза ковыряла, а я скакала вокруг с трагичными воплями: «А вдруг это опухоль?! А вдруг мы ее раздавим?!» Ледяное спокойствие сохраняла только Фуджи: она сидела у Лизы на коленях и традиционно готовилась к смерти.

— Не-е-е-ет, — пыхтела Суровая Минская Заводчица, давя злосчастную крысу с решимостью прыщавого подростка перед первым свиданием. — Это абсцесс! И сейчас мы его добудем!

Истина, как всегда, оказалась где-то рядом: крыса внезапно треснула, и из нее вылезла (откладываем бутерброды, отставляем чай!) некая субстанция размером с арахис, коричневого цвета и компактного вида, то бишь созревший и почему-то не прорвавшийся, а мумифицировавшийся абсцесс.

В крысе осталась дыра аналогичного размера.

— «Ежик резиновый шел и посвистывал дырочкой в правом боку!» — не сговариваясь, вспомнили мы детскую песенку из мультика.

— Ты хоть ее помажь чем-нибудь, — с содроганием попросила я.

Лиза задумчиво посмотрела на дыру, и теперь мне на ум пришла цитата из Гайдара, как в войну йодом лечили от всего, столовыми ложками выливая его на зияющие раны.

Тем не менее крыса была намазана перекисью (и впервые проявила признаки возмущения, хрипло пискнув), перекрещена и возвращена в клетку.

Раны на крысах заживают быстро, и через три дня я даже не нашла, где была дырка.