У самого Петра Иваныча к тридцати его годам бабы до свадьбы были и не одна. Среди них попадались два раза и женщины, то есть, не до конца ясные бабы с образованием и внешним видом кроме фигуры. Но ни те два раза и ни все другие добрачные случайности не заставили его отказаться от поисков единственно для него возможной подруги, которой получилась Зина, дальняя родня первой жены Сереги Хромова, приехавшая в Москву на покупной промысел и определившаяся к ним на постой. Тогда-то и сверканула молния взаимности, у Сереги на квартире, с первого взгляда сверканула сразу с двух сторон. Оттуда и пошло у них знакомство, тяга и любовь, а после там же у них, но уже на даче и состоялось все, потому что свадьбу тоже там играли, на воздухе, по уговору с Хромовыми. И выходит, когда она шептала, когда слова выговаривала в первую ночь, а он тем словам верил, и трепетала от его касаний, и вздрагивала, заведя глаза к портрету Хромовой бабушки, то уже все про это знала, как бывает, про все-все самое сокровенное и обнаженное между двумя людьми. Знала и сравнивала, сравнивала и знала. И так всегда, всю жизнь потом, всю без остатка вплоть до сегодня. И как после этого существовать теперь, как назад все повернуть, к нетронутости сердечной, к спасительному незнанию бывшему, что давало жить ему счастливым человеком, а не униженным козлом с рогом под крановую башню? Как?

Времени на будильнике было шестой час утра, и Петр Иваныч поморщился. Не от того, однако, что время такое, а потому, как будильник этот тоже от свадьбы к ним перешел в качестве подарка от гостя какого-то по линии Хромовых, и теперь даже такая малость в семейной спальне тоже была ему сомнительна, как неприятная часть обманного прошлого. Зина продолжала покойно спать на любимом левом боку, равномерно выпуская из себя тихое дыханье пополам с негромким носовым присвистом, но на этот раз этот звук не показался Петру Иванычу трогательным и родным — было в нем что-то новое и чужое для него, без прошлой мелодики и успокоительного тепла.