- Почто животину заморили - ни в стремя, ни в беремя теперича ее?!

- Дык в колхозе-то ни фуража, ни сена, в зиму-то лишь солома ржавая! отвечает тот, часто моргая мутными глазами.

- Брешешь, чудь белоглазая! - подает голос невесть откуда взявшийся коренастый старик в длинной вытертой кавалерийской шинели. И, обращаясь к деду, сообщает: - Пропили они с бригадиром да ветеринаром и фураж и сено...

- Не пойман - не вор! - взвивается корявый.

- Вор! - гневно кричит в ответ старик и вновь поворачивается к деду. В казачье время за такое сверкали бы на майдане голыми задницами...

- Дык время ноне не ваше - не казачье, а наше - народное! Накось выкуси! - кричит корявый и сует впереди себя грязный волосатый кулак.

- Цыц, возгря кобылья! - гаркает на него старик в шинели и для острастки замахивается нагайкой. - Понавезли вас!..

Мужик на глазах теряет всю свою смелость и с явной поспешностью скрывается в темноте конюшни, а старик в длинной шинели внимательно всматривается в лицо деда.

- Никак Платон Григорьевич? - наконец, после длительного молчания, недоверчиво спрашивает он.

- Здорово ночевали, э... Кондрат Евграфович! - несколько ошеломленно отвечает дед, протягивая ему ладонь. - Не гадал встренуться, паря. Думал, сгинул ты в колымских краях.

- Летось ослобонили по отсутствию состава преступления.

- Гляди-ка! А за то, что, почитай, вся жизнь псу под хвост, спрос с кого?

- Расказачивание... мол, перегиб и все такое. Сталин, мол, виноват - с него и спрос, - невесело усмехнувшись, отвечает старый дедов знакомец.

- Да-а, лемехом прошлась по нам, казакам, Россия!.. - вздыхает дед.

- Чего там гутарить! Она для своих-то, русских, хуже мачехи, а уж для нас-то, казаков! За тридцать лет насмотрелся я на нее... Хучь спереди, хучь сзади - одно дерьмо! - неприязненно передернув плечами, говорит старик.