Я хмыкнул. Признаться, кроме детективов, никакой литературы не люблю. Особенно душещипательных романов.

— Утопия.

— А у тебя?

Моя мечта не сравнима с ейной, не стыдно и признаться.

— Хочу найти такое месторождение, чтобы сразу на Ленинскую.

— Исполнится, — предрекла она уверенно.

А я сомневаюсь.

— Ленинскую ни шиша не дадут, замылят.

— Почему, если заслужил?

Вздохнул и сознаюсь ещё в одном своём недостатке:

— Её дают, когда общественную работу ведёшь, а у меня с этим туго: то влево, то вправо от генеральной линии водит, и авторитетности мне не достаёт.

— Ну и бог с ней, — успокаивает. — Нужна-то она тебе?

В общем-то не очень нужна, а хочется.

— Маша!

— Что ещё? — голос её увязал в подступавшей дремоте.

— У тебя родители кто?

Помедлив, ответила нехотя:

— Мама ветзоотехником на норковой ферме.

— Ого! — обрадовался я за Марью. — Небось вся в мехах ходишь?

- Ага! — подтвердила мехмодница. — За каждую сдохшую зверюгу из зарплаты половину платить приходится. Терпеть не могу мехов.

Промазал, однако.

— А отец?

Она отняла руку и не ответила.

— Давай спать, поздно уже, — повернулась на свой бок и замерла.

И я, не дотумкавшись, чем огорчил, тоже улёгся на свой бок, упрятал обоих брезентом и сразу отключился.

- 3 -

Проснулся, словно кто толкнул под бок. Похлопал рядом левой ладонью — пусто. Рывком скинул с головы брезент и чуть не ослеп от ярко-жёлтого прожектора, нацепленного на далёкие ёлки-сосны и переливающегося светлыми цветами радуги в холодной утренней земной испарине. Боже совсем не экономит энергии. Высоко-высоко бледно серебрились не успевшие вовремя погаснуть звёзды, а напротив Ярила падала, тоже опаздывая, поджаренная луна. Вблизи ярко пылал костёр, отдавая все калории обогреву вселенной, и испуганный туман, подсыхая и светлея, медленно отступал от нашей лёжки к ручью, клубясь там густыми ватными тюками. Хорошо-то как!