Владимир Иванович хотел вставить свое слово, полагая, что разговор уж достаточно отклонился, но еще было рано, - как в магазинном ружье, один заряд, вылетая, давал место другому.
- Да позволь, - только сказал он.
- Да я уж знаю, что когда ты говоришь, то все должны слушать и любоваться твоим красноречием. Но у меня не красноречие, а материнское сердце, которое ты измучал... измучал. Единственная дочь, которую я блюла от всякой грязи, от всего подлого, и вдруг ты ее бросаешь нарочно в самую грубую, низменную среду.
- Да ведь твоя же... - сестра, он хотел сказать.
- Нет, твоя фантазия была. Все это хорошо, но когда это искренно, а все это фальшь, которую ты напустил. Если ты так жалеешь, отдай им весь урожай. Что, небось не хочешь, - говорила она, совершенно забыв о том, как она пилила его за то, что он распорядился дать по пуду на бедные дворы своей деревни.
Он хотел сказать, что он готов бы и больше сделать.
- Неправда, все притворство, либеральничанье, - продолжала она колоть его в самые больные места, как пчела в глаза. - И то, что ты дал, всем хвастаясь, ты дал, потому что я настояла.
"Боже мой, как может врать эта женщина!" - думал про себя Владимир Иванович. Наконец все заряды магазинного ружья были выпущены и новые не вложе-ны еще, и Владимир Иванович успел сказать то, что хотел.
Беспокоиться не о чем. Что няня рассказывала, что на ней нашли три паразита, то это еще не ужасное несчастье. А что она увлеклась и перешла в крайность, то это понятно. Но беды нет. Комитет хотел посылать для раздачи помощи, он может предложить себя, его пошлют, и он привезет ее. Вот и все.