Отто понял, что ошибся, надеясь на легкую победу. Русский сержант оказался хитрее, чем он предполагал.

Отто нервничал, чувствуя, что не может приноровиться к движениям бегущего. В них не было ритма, системы, русский лихорадочно импровизировал, делая то широкий прыжок, то резкий, короткий поворот, и с каждой секундой уменьшал шансы противника. Отто следовало бы дать пристрелочный выстрел, чтобы следующим уже поразить цель, но это не входило в условия пари — он должен был попасть с первого выстрела. Однако на этот-то, единственный выстрел он и не решался.

— Огонь! — крикнул оберст, и этот крик оборвал волнение Отто.

Он холодно сказал:

— Наблюдайте, пожалуйста, господин оберст. Я нарушаю договоренность, но продлю удовольствие. Сейчас я перебью ему правую ногу, — и выстрелил, уже зная, что попадет, обязательно попадет.

Пленного шатнуло, как будто его схватили за плечо и вывернули, он припал на колено, упираясь о землю руками.

— Великолепно! — воскликнул адъютант.

Но пленный опять поднялся, сделал несколько припадающих, вялых шагов...

— Я стреляю еще, но не окончательно, — сказал Отто.

Теперь пленный упал. Но, видно, велика была его жажда жизни, потому что, и дважды раненный, он продолжал двигаться ползком.

— Добивайте! — прошипел оберст.

— Теперь можно и не спешить, — отрываясь от винтовки, засмеялся Отто.

Он имел право на передышку, однако это была ошибка.

Из русских окопов одновременно бросили три дымовые шашки. Описав над упавшим стремительные черные дуги, они выплеснули фонтаны плотного дыма.

Отто судорожно припал к винтовке, поспешно выстрелил, уже почти не целясь, наугад, потому что еще различал в дыму зыбкие контуры человеческого тела. Он выстрелил и еще, теперь с досады, лишь бы выстрелить, потому что попасть уже не мог.