— Не то три, не то пять лет. Сколько помню его, все божился, что не виноват...

— Удивляешься, должно быть, что это Велиев не расспрашивает о тебе самом — немца какого-то вспомнил первым делом. О твоем житье-бытье знаю. А вот о телеграфисте не зря заговорил. Между прочим, свойским оказался человеком. Приглашал в гости после войны. Говорил, что у них там не колония, а земной рай. Все чаще думаю об этом Терезендорфе. Потому-то и вызвал тебя. Хотя и повидаться с тобой хотелось тоже. Но понимаешь сам, время для приятных бесед сейчас не самое подходящее. Прямо скажу: нужен ты нам как сотрудник продовольственного отдела. Докладывали о твоих рапортах, о том, что на боевую работу просишься. Вот и хочу предложить тебе самую настоящую боевую революционную работу.

— Товарищ начпрод, раз уж вы начали об этом, разрешите слово молвить. Я же полвойны провоевал и дело воинское знаю, неужели все это без пользы в песок уйти должно? Ведь в продовольственных-то делах не слишком разбираюсь, а точнее сказать, всю эту науку с азов постигать придется. Да и потом не но нутру мне она. Дайте дело, какое поближе к фронтовой специальности. Я же офицер-артиллерист, мог бы быть полезен в революционных частях. В обучении, в подготовке молодых красных командиров. Вы лучше меня понимаете, что нашу коммуну не оставят, не дадут тихой жизни.

— Все прекрасно понимаю, дорогой. — Велиев сделал шаг к Песковскому, положил руку на плечо; прикоснувшись к холодной кожанке, зябко повел плечами, подошел к тип-топу, прибавил огня. — Противная зима, кончалась бы скорей, да? Так вот, мой дорогой. Нам в продотделе опытные революционные кадры сейчас не меньше, слышишь, не меньше, чем в армии, нужны. В городе запасов на две, от силы на три недели. А чтобы в нас не только сердцем поверили, для этого, сам знаешь...