То же подтверждали и Гильбо, служивший вместе с Кудашевой в Коминтерне, и прочие знавшие Майю французские леваки. Но ярче всего подтверждают это писания самого Роллана 30-х годов, его фантастический визит в Москву летом 1935 года, его последующие, совершенно параноические размышления над этим визитом, а также тайные слова раскаяния, произнесенные (после всех самоуверенных криков и заявлений, что он вознамерился переделать и человека, и его веру) едва слышным шепотом всего года четыре спустя. Я не назвал бы это трагедией Роллана, ибо он получил все земные знаки отличия, каких жаждал, и умер в своей постели. Но трагикомедией я бы все же решился это назвать. Подробный отчет о ней (изданный впервые лишь в 1992 году в издательстве Альбен Мишель в "29-й тетради творений Роллана") я не смог отыскать ни в одной муниципальной библиотеке Парижа, пришлось запрашивать книгу из "центрального резерва". Русскому читателю легче - он может отыскать перевод части московского дневника Роллана (правда, без последующих "детективных поисков" и без истории борьбы с Андре Жидом) в 3, 4 и 5 номерах журнала "Вопросы литературы" за 1989 год. Так или иначе, история эта представляется нам настолько любопытной, что обойти ее в рассказе о прекрасной княгине из ГПУ было бы жаль. Тем более, что французский издатель предуведомляет нас в предисловии о том, что многие из великих текстов великого Роллана пришлось переводить с русского, так что увидеть в их стиле Майину (и ее кураторов) руку не было бы столь уж нелепым. Зато издатель, готовивший тексты (проф. Бернар Дюшатле), считает нелепым самое предположение, что Роллан был сталинистом, и выдвигает против этого предположения убийственный аргумент: "в 1935-1936 годах Мальро, без сомнения, защищал Сталина с еще большим пылом, чем Р. Роллан". Не имея достаточно веских слов в защиту ни пылкого Мальро, ни эпохи кровавого сталинского террора, мы не станем вступать в полемику с французским профессором и предоставим читателю самому решать, "кто был кто". Дневник исторического путешествия нобелевского лауреата в город моего детства, отрочества, половой зрелости (и даже пенсионного обеспечения) предоставит вам достаточно фактов для самостоятельного суждения. Так что вернемся в лето 1935 года...