- Бедный Ленин был тоже идеалист, - сказала она. - Ведь он отменил смертную казнь.

Чавкая апельсином, я пытался постигнуть логику рассказа. Уже ясно было, что материалистом был Сталин.

- Я ненавидела Хрущева, - сказала она, - потому что он все время хохотал. Хохочущий коммунист - это ужасно, у него нет сердца. Вот у Косыгина всегда был грустный вид. Я увидела его и поняла: вот человек, который страдает. Я специально поехала в советское посольство, чтоб его увидеть. Жду-жду, и вдруг - он идет с Зориным. И улыбается мне. Значит, он любит Роллана, а я люблю Лешку Косыгина. Я специально пошла в магазин Альбин Мишель и купила красивую книгу, чтоб ему подарить. На обложке была веточка вербы. Но потом оказалось, что книга эта о Китае и ему нельзя ее подарить...

Я восхищенно гляжу на хозяйку: любовь и политика не умирают в ее сосудах. Ах, бородатая Майя, ах, проказница...

- У меня был роман с Клоделем, - продолжает она. - Я бы легла с ним, но он был такой добродетельный...

- А Роллан? - спросил я.

Она взглянула настороженным взглядом. Вопрос был неуместным. Может, он затрагивал слишком много тайн сразу. Скорей всего, не любовных.

- Когда меня послали к нему, я не знала, оставит он меня у себя или нет. Думаете, мне не было страшно...

"Нет, нет, - захотелось мне сказать, - это единственное, что я о вас не думаю. Я знаю, вам было страшно. Это многое для меня объясняет. То, что непонятно иностранцам..."

"Значит, все-таки послали, - подумалось мне. - Или отпустили, после хорошего инструктажа..."

- Он правильно поступил, оставив вас. Он был умный человек, - сказал я вежливо. И тут же устыдился сказанного, потому что она отозвалась с надрывом, почти с ненавистью:

- Он был дурак!

Я молчал. Мне нечего было сказать. Все, что она сказала, было и важным, и неожиданным... А ей вдруг показалось, что она сказала слишком много. Или что сказанное требует расшифровки.