В метро его встретил тусклый свет подземелья, свежий снежный дух сменился смрадом. Кен заметил, что на одной из скамеек лежит мужчина, но не ощутил, как мог бы в иные времена, любопытства к истории незнакомца. Он смотрел, как приближается, раскачиваясь, головной вагон экспресса, и отпрянул назад, уклоняясь от пыльного ветра. Увидел, как открылись и закрылись двери - это был его поезд, - и потерянно наблюдал, как он тронулся со скрежетом дальше. Тоска подбиралась к нему, пока он ждал следующего.

Роджерсы занимали фешенебельную квартиру на крыше дома в далеком от центра жилом квартале, и вечер уже начался. Невнятный гул голосов выплескивался наружу вместе с запахом джина и поджаренных тартинок. Стоя рядом с Эстер Роджерс в дверях набитой людьми квартиры, он сказал:

- Нынче, когда я попадаю на многолюдный вечер, мне вспоминается последний прием гостей у герцога де Германта.

- Что-что? - спросила Эстер.

- Помните, когда Пруст - то есть его второе "я", рассказчик, - глядя на все эти знакомые физиономии, размышляет о переменах, которые производит время? Великолепное место - я перечитываю его каждый год.

Эстер взглянула на него с беспокойством.

- Здесь такой шум. Жена ваша будет?

У Кена дрогнуло лицо, он взял мартини, которым обносила гостей прислуга.

- Она приедет, когда кончит работу.

- Мариан так много работает - столько рукописей нужно читать.

- Когда бываешь на таких вечерах, видишь всегда почти одно и то же. И вместе с тем - ужасающая разница. Как бы снижение, смещение тональности. Ужасающая разница, отпечаток уходящих лет, неизбывное вероломство времени. Пруст...

Но хозяйка дома уже отошла, и он остался стоять один в толпе гостей. Смотрел на лица, которые примелькались ему на вечерах за последние тринадцать лет, - да, постарели. Эстер теперь раздобрела, бархатное платье ей узко: разгульная жизнь, думал он, от виски так расплылась.