Они дошли до Театра Ермоловой. Дом был во дворе.

Ростислав Михайлович ковырялся в карманах куртки, выискивая, по всей видимости, ключи. Дышал он тяжело, хотя и старался сдержать одышку.

«Плохо дышит, – отметила про себя Вита. – Надо послушать».

– Слежу за прессой, – усмехнулся Ростислав Михайлович, выудив наконец ключ, привязанный к перочинному ножу, и распихивая по карманам газеты. – В основном с кроссвордами.

«Псих», – подумала Вита и вздохнула.

– Куда идти?

– Прямо.

На стене зазвонил телефон. Ростислав Михайлович взял трубку.

– Нет, не Додик, Ростик, – сказал он мрачно и постучал в ближайшую дверь.

Рядом заурчала вода, дверь распахнулась, и уборной выскочил полный человек в майке.

Комната Ростислава Михайловича была самой дальней, в конце коридора.

Вита поставила сумку на сундук, расстегнула плащ.

– У-у. Старый знакомый, – сказала она, взглянув на вешалку. На вешалке висело женское пальто. Скунс, свесив хищную сухую морду с плеча пальто, смотрел на нее стеклянными глазами. – Пальто Софьи Аркадьевны?

– Ах, это… Да, мамина горжетка. Заходите.

Комната была огромная, в два окна, выходящих на бурые крыши. За крышами был слышен бой курантов.

Вита прошла к платяному шкафу и стала причесываться, поглядывая по сторонам.

– У вас, наверное, самая центральная комната в стране?

– Самая. Садитесь в кресло. – Ростислав Михайлович показал на большое разношенное кресло, прикрытое цветной тряпкой.

– Я уж лучше на стул, – засомневалась Вита.

– Стулья ненадежные. Садитесь в кресло.

Вита с боязнью опустилась в кресло. Кресло задышало и ушло вн.

– Вы здесь один живете?

– Сейчас – да. Когда-то с мамой, а еще более когда-то – с семьей.

– Да-да-да, – закивала Вита. – Я помню: Софью Аркадьевну две девушки навещали. Внучки? Хорошенькие.

– Дочки, – кивнул Ростислав Михайлович. – А насчет хорошенькие, так то не в папу.