На дворе бродил извалявшийся в луже хряк; петух вспрыгнул на колодезный сруб, по-орлиному расправил крылья и воззвал барских кур к порядку. Другой его собрат, петух индейский, тихонько прокашлялся, тряхнув фунтовым зобом, и неторопливо прошествовал в сторону колодца.

Василий Парфентьевич мрачно отметил про себя: вот и он, боевой полтавский кавалер, против богача Кривова — все одно что горластый петушок против зобастого каплуна.

— Но мы еще поглядим! — и пробежал из угла в угол по горнице. Расстегнутый ворот пестрядинной рубахи обнажил широкую грудь, а за плечами точно выросли орлиные крылья.

— В Москву ехать! — понял намерения своего друга Кондырев. Одной рукой он по-царски облокотился на подлокотник старинного дубового кресла, другой поглаживал голову шестилетней дочери Тани.

Разговор предстоял долгий, мужской. Закурили турецкие трубки, привезенные Прончищевым из-под Азова.

— В Москву надо ехать! — повторил Кондырев. — Там и решится.

— А ты, Танюша, иди на двор с Васькой поиграй, — сказал Прончищев.

— Там хряк бегает.

— Полезай на голубятню, хряк и не достанет.

Тане любопытно глядеть, как носится по горнице дядя Василий. Нога — скрып-скрып, из трубки дымок струится. А как в окно дулю сует — ужасть!

По обе стороны крыльца с витыми сосновыми столбиками — две кадушки с дождевой водой, к ним с крыши тянутся желоба. В кадушках, как ладьи, плавают ковшики с резными ручками. Таня зачерпнула воды, попила. Заглянула в другую кадушку, шепотом приказала: «Лягушка, лягушка, поднимись со дна, дам пирога». Лягушка не поднималась. Тогда девочка шлепнула ладонью по воде — в кадушке отразилась расплющенная рожица с шевелящимися губами, подергивающимся носом и с мочками ушей, которые то утолщались, то становились тонкими, как копеечные монетки.